Лимита или Покорение северной столицы (Окончание)
Однажды меня уговорили пойти в местный бар – со мной это было впервые в жизни – и Нинка прихватила с собой благополучно дошедшую, не побелевшую рыбу. Она щедро угощала ею всех окружающих. Родители её были не бедными, они ежемесячно присылали ей и брату, который учился в лесотехнической академии, по триста рублей. А я жила на несчастные 90, но ходила при этом в театры, на концерты, в музеи. Большинству же девчонок это было неинтересно. Как я уже говорила, прожив не один год в Ленинграде, они умудрялись ни в Эрмитаж не сходить, ни в Петергоф съездить или куда-то ещё.
Как, например, Татьяна, которая стала моей соседкой после Нади. Старше меня лет на пять, она уже давненько работала на фабрике, на участке ассорти. Жила абсолютно бытовой жизнью, её не интересовали ни театры, ни музыка, ни прогулки по прекрасному городу. Однако годы поджимали, а ей уже было 27, и она стала задумываться о ребёнке. Только вот вопрос, от кого?
Таня начала ходить по барам, нередко заняв у меня то модную, случайно купленную в магазине серебристую японскую куртку, то модные тогда же полусапожки с завязками – я их приобрела в «комиссионке». Проблемы с одеждой и обувью в советские времена общеизвестны. Столько времени прошло, но не могу забыть таких красивых и мягких финских сапог, которых мне так и не удалось поносить. Зайдя тогда в «Пассаж», увидела, что за ними стоит длинная очередь. Решила постоять – с обувью были проблемы. Увы, сапоги мне не достались, закончились. И вдруг одна женщина, которой посчастливилось купить сапоги в этой очереди, предложила их купить.
Мы вышли на Невский, примерили в сторонке, и, о чудо, они как будто ждали меня! Меня почти трясло от неожиданной удачи. Но вдруг эта женщина сказала, что сверху она просит десятку. То есть 110 рублей. Сто с собой были, а десятки нет. Договорились, что встретимся завтра, она назвала адрес. Помню, когда примеряла эти сапожки, один мужик брякнул: «На ходу подмётки рвут!»
Заняла у девчонок эту несчастную десятку, приехала по адресу и вдруг мне говорят: «Знать ничего не знаем, вы ошиблись адресом». Может, испугались, что я их кому-то сдам? О, Господи, это был такой шок! Я, почти разутая, на пороге зимы, уже считала, что эти сапожки, такие красивые и мягкие, по ноге моей неправильной, уже мои! И вдруг такой облом - я почти что ревела тогда!
Кстати, сейчас в магазинах обуви завались, а вот купить свою, удобную, пару всё так же трудно. И так же трудно забыть те, за которые вовремя не нашлась треклятая десятка…
Так вот, девчонки. Однажды Танька привела из бара низколобого, с грубым лицом, примитивного типа. Она, не стесняясь, оставляла его на ночь в нашей комнате, а наутро, если это был выходной, жарила ему курицу и толкла картофельное пюре. Вскоре она забеременела и съехала от меня, заняв отдельную комнату. Потом я увидела её ребенка – он был такой же некрасивый, похожий на своего отца из бара. Кажется, он был не совсем здоров. А отец его, судя по всему, так и не узнал о нём. Лимита, общага и вообще…
Меня же охватил «учебный зуд». Поскольку я приехала в сентябре, особого выбора не было. В техникум пищевой промышленности не успевала.
И я пошла в индустриально-педагогический техникум, на отделение «обработка металлов холодным резанием» - он находился на Невском проспекте. Четыре раза в неделю после работы ездила туда. Я, конечно, понимала, что это не моё, ведь я самый настоящий гуманитарий. А здесь были черчение, математика, которая и в школе-то мне плохо давалась. Но вот что касается политэкономии, которую преподавал симпатичный молодой человек, – она мне даже нравилась.
Я брала конспекты с лекциями на фабрику, раскладывала их на автомате и читала, пока конфеты сами собой заворачивались. Конспекты были все в шоколадной крошке, но зато я была всегда готова к занятиям. Преподаватель, который спрашивал почти каждый вечер, недоумевал: «Вы наизусть учите или всё понимаете?» А я и сама толком не знала. Когда руки заняты, а голова нет, найдёшь, чем её занимать.
Проучившись полгода в этом техникуме и понимая, что это никак не моё, я ушла из него. Но не в никуда: увидела объявление о наборе на подготовительные курсы в Московский институт полиграфии. Решила, что редактирование массовой литературы мне гораздо ближе, чем обработка металлов холодным резанием.
Курсы были вечерние, тоже четыре раза в неделю. Приехав после работы на Загородный проспект, что на станции метро «Витебский вокзал», заходила в пирожковую, а в Ленинграде в ту пору была масса пирожковых, которые славились своими вкуснейшими пирожками, брала парочку, бульон или чай, съедала и шла на занятия.
Учиться было очень интересно, интересными были и преподаватели. И лишь к концу занятий выяснилось, что к экзаменам допускаются те, кто близок к полиграфии. Увы, кондитерская фабрика не подходила к этому условию.
Был странный случай, связанный с оплатой за курсы – 30 рублей. Заплатила, казалось бы, и дело с концом. Однако, когда уже прошли полгода, а именно столько длились курсы, меня вдруг вызвали повесткой в милицию. Странно – с чего бы это?
Прихожу – а на столе у следователя моя анкета, которую заполняли при поступлении на курсы. Вы такая-то? Да. А в чём дело? Вы учились на этих курсах? Да. И платили 30 рублей? Да, а в чём дело-то? Оказалось, что девушка, которая у меня принимала эти деньги, присвоила их, и я прохожу свидетелем. Но потом, хотя повестку ещё присылали, я уже не пошла –некогда было.
На пороге стояла её Величество Судьба. Увидев объявление о наборе на рабфак Ленинградского университета, на факультет журналистики, примерявшая на себя в детстве многие профессии – и библиотекаря, и агронома, и ихтиолога, и цветовода, и стюардессы – я вдруг и безоговорочно решила, что это МОЁ!
Робкая тогда почти до патологии, почему я вдруг приняла такое решение? Этого я не смогла бы объяснить никому – и даже себе.
Движимая своей непонятной мечтой, сдала документы, написала сочинение на тему «Дворцовая площадь» и была зачислена студенткой рабфака ЛГУ. Каждый день после работы я плелась на учебу. На моем завертывающем станке всегда лежали конспекты, всё так же забрызганные шоколадной крошкой. Увы, они не сохранились, слишком много было переездов…
Мы раздружились, увы, со многими девчонками из общаги. В том числе и с теми, кто мне поначалу, когда я осталась без денег, отдав их Чинаре, помогал мне.
Но я не забуду, как мы однажды после второй смены решили нарвать берёзовых веток и «засолить» их, то есть сделать заиндевевшими, к Новому году. Было часа два ночи. Хотелось нарвать ветки попушистее, но они росли высоко, и чтобы достать их, одна из нас подставляла спину, а другая на неё карабкалась. Ничего не получалось, мы падали вниз и громко смеялись. Было темно, вокруг ни души, и вдруг откуда-то появился случайный прохожий.
Испуганный, видимо, нашим ором и смехом, он остановился и долго-долго смотрел в нашу сторону. Видимо, никак не мог понять, кто же там в этой темноте, в такой поздний час, с таким шумом и хохотом, ползает в снегу. Мы замерли. А он всё смотрел и смотрел, что же там происходит. Когда же он наконец ушёл, мы разразились таким диким хохотом!
Принеся наконец домой с таким трудом добытые берёзовые ветки, мы поставили их в крутой соляной раствор, и к Новому году они заиндевели. Как весело было вспоминать потом историю их происхождения! Чудесная наша молодость!
На рабфаке ЛГУ училась целый год по вечерам. Всё так же раскладывала на автомате конспекты, и всё так же они были испачканы отлетающей с конфет шоколадной крошкой. Однажды на завёртывающем автомате, как всегда, лежал конспект по английскому языку, и проходящий мимо слесарь, заглянув туда, брякнул:
- Всё учишься? Видишь, здесь написано «Home» - домой, вот и шла бы себе домой, а не на занятия, что ж ты так мучаешь себя?
Умник! Несмотря на кошмарную усталость после тяжёлой работы, я упрямо плелась на занятия – четыре раза в неделю. Правда, порой чуть не засыпала там, потому что с занятий возвращалась около 12 ночи, а уже в 5 утра нужно было вставать. Увы, несмотря на усталость, когда, казалось бы, бухнуться в кровать и заснуть, мозг не хотел отключаться, и порой уснуть не могла до утра. А про какие-то корвалолы или другие помогающие уснуть препараты и знать тогда не знала. Помню, ленинградские девчонки, также работающие на фабрике, узнав обо всём этом, восклицали: «Как же ты живёшь? Мы бы уже на Луну завыли, ведя такой образ жизни!»
Ну а потом, после рабфака, был универ, факультет журналистики. И вся моя жизнь оказалась связана с этой замечательной, любимой профессией… А то, что было тогда таким невыносимо трудным, представляется мне сейчас наиболее важным. Без чего бы я не стала тем, кем стала…
Ирина Гилёва
